Лозунг свобода равенство собственность был выдвинут

Свобода, равенство и братство

Содержание
1. «Революция есть дело Неведомого»
2. Девяносто третий год

1. «Революция есть дело Неведомого»

1793 год – критическая точка Великой французской буржуазной революции, революции, которая нанесёт смертельный удар феодализму и монаршему произволу во Франции и провозгласит принципы буржуазно-демократических свобод («Декларация прав человека и гражданина», 1789 г.), выдвинет великий лозунг, объединяющий человечество: «Свобода, Равенство и Братство!».
В этот год народное восстание во Франции привело к власти якобинцев. По их инициативе была принята новая демократическая конституция, провозгласившая республиканский строй.
Но 1793 год – это ещё и контрреволюционный мятеж в Вандее , обострение гражданской войны во Франции.
По словам республиканца Симурдэна – героя романа Виктора Гюго «Девяносто третий год» — «93 год – это война Европы против Франции и война Франции против Парижа…»
Разумеется, Париж тоже Франция – новая Франция.

В наше время, духовной реакции и всеобъемлющих иллюзий, извращается само понятие революции, которая ассоциируется у миллионов потребителей благ современной цивилизации лишь с насилием и «морем крови», либо с какими-то «цветными революциями», утрируется понятие свободы.
Современный лозунг буржуазии: Свобода, прибыль и богатство!
Победившим стало никчёмной обузой то давнее: «Равенство и Братство!»

На нравственно-философских вопросах социальной революции я хочу здесь остановиться, в этом мне поможет последний роман великого французского писателя Виктора Гюго «Девяносто третий год».

В романе в лице двух основных персонажей представлены две непримиримые силы, две вершины противоборства: с одной стороны вождь восставшей Вандеи маркиз де Лантенак, с другой посланник Конвента, республиканец Симурдэн. Оба фанатично преданы своим идеалам, полноправные организаторы и вдохновители враждующих сторон, оба сторонники насилия и беспощадного террора.

Автор не принимает целиком ту или иную сторону противоборства, не даёт однозначных оценок революционного либо контрреволюционного насилия, в этом величие романа, поскольку есть ещё и третья вершина, которую у Гюго попеременно олицетворяют Говэн, мать и её трое младенцев, «божественная красота» природы, Бог … В этой «третьей силе» приближение к истине, к объективности.

Но истина и объективность, подчас, проявляется в нереалистичности происходящего: герои романа совершают не вполне мотивированные, «нелогичные» поступки.
Так маркиз Лантенак, только что едва избежав гибели или плена, решает спасти от огня троих детей простой крестьянки, отдавая себя в руки республиканцев.
«Никогда ещё, ни в одной битве так явственно не проступал лик сатаны и лик бога.
И ареной этой битвы была человеческая совесть. Совесть Лантенака…»

Такова мотивация и таков высший смысл этого невероятного, чудодейственного пробуждения человеческой совести!
Ведь какими бы неумолимыми не были обстоятельства, какой бы непреклонной не была логика, увлекающих массы людей событий, ничто это не преуменьшает значимость каждого индивидуального нравственного выбора.

И если в душе человека является Бог, то, пожалуй, это происходит не через желания и мысли, а через его совесть.
К сожалению, нравственная отзывчивость как высшая форма духовного единения неадекватно воспринимается в «благопотребляющее» нынешнее время.
У людей всё реже пробуждается Совесть.
Многие вообще очень плохо понимают, что Это такое.

Великодушие и самопожертвование Лантенака вызывает вихрь мыслей в голове Говэна – командующего противоборствующих республиканских войск:
«Что его ждёт, этого человека? Гильотина …
Ответить на акт великодушия актом варварства!
Так унизить Революцию!
Так умалить Республику!
В то время как этот старик, проникнутый предрассудками, поборник рабства, вдруг преображается, возвращается в лоно человечности,- они, носители избавления и свободы, неужели они так и не вырвутся из рутины гражданской войны, не отвергнут кровопролития, братоубийства. »

Но великодушие тоже имеет свою меру. Если великодушное помилование и освобождение одного человека приведёт к страданиям и гибели множество других людей, насколько ценно такое великодушие?

Сам Лантенак без долгих раздумий приказал расстрелять – за халатность – канонира, не закрепившего тщательно орудие на палубе корвета, наградив того перед смертью крестом Святого Людовика – за самоотверженность при «укрощении непокорной каронады», тем самым соизмерив ценность единичного человеческого раскаяния и преображения и реальный и потенциальный урон множеству людей, добивающихся определённой цели.

И всё же, — революционная борьба, помимо всего прочего – это ещё и борьба великодушия! И «отказаться» от такой борьбы , подчас означает «примириться с поражением» .
Ведь помимо затверженной, излюбленной многими «формулы» гражданской войны : «брат на брата» , справедлива и иная: «брат за брата»! Причём «братство» как символ революционного сплочения вовсе не подразумевает кровные узы.
Впрочем, есть примеры и непосредственного проявления великодушия и братства:
так Огюстен-Бон Робеспьер – младший брат Максимильена Робеспьера и его единомышленник – добровольно пошёл на казнь, разделив участь брата…

Нравственные колебания Говэна между желанием проявить великодушие и «сохранить семейные узы» (Лантенак двоюродный дед Говэна) и ответственностью перед родиной («Да … А Франция?») толкают его на встречу с арестованным Лантенаком.
На Говэна обрушивается шквал упрёков далёких от «защиты идеи человечности»:
«Надеюсь, вы не потребуете, чтобы я провозгласил : Свобода, Равенство, Братство.
Права человека! Права народа!
Да всё это яйца выеденного не стоит: всё это глупости и выдумка, прямая бессмыслица. Вам, сударь, угодно быть идиотом, вам не терпится стать ровней моему конюху…»

Говэн молча выслушивает язвительные нападки этого, стоящего у края могилы, узника и … выпускает Лантенака на свободу.
Говэн совершает трагическую ошибку и раскаивается в совершённом:
«Я дал свободу палачу родины. Я виновен».
Суд (два голоса против одного) приговаривает его к смерти.

«В Турге было воплощено целых пятнадцать столетий : всё средневековье, вассалы, крепостничество, феодализм, а в гильотине – только один год – девяносто третий; и эти двенадцать месяцев весили не меньше, чем пятнадцать веков.
Башня Тург – это была монархия, гильотина – это была революция …»

Но революция была воплощена не только и не столько в гильотине, сколько в самом Говэне как в одном из лучших представителей революционной Франции.
Спрашивается, во имя чего гибнет Говэн?!
Если революционный закон бросает на плаху не смертельного врага, а оступившегося революционера, талантливого военачальника, если такой закон не способен прощать, не ведёт ли он на эшафот и человеческую Справедливость? И не упадёт ли нож гильотины точно также впоследствии и на Свободу? На Равенство и Братство.

Суровый «революционный закон», если он не воспринимает, а отторгает проявления нравственного саморегулирования народа, вместо осуществления справедливости может означать совершенно противоположное.
Лишь тонкая грань отделяет революционную законность (как , впрочем, и иное – жёстко правовое регулирование) от «невеликодушия» тирании.
Нравственное развитие и влияние общества – это более качественный уровень общественных взаимоотношений., нежели в «правовом государстве».
Если общество безучастно взирает на то, как в массовом сознании девальвируется и перелицовывается нравственность, то попустительствующие этому граждане едва ли могут рассчитывать на эффективность законности, на то, что в результате некого правового действия коренным образом не будет попрана по отношению к ним Справедливость.

Революция возвышает человека, когда он преодолевая в своей душе тяготение к отживающему, унижающему его достоинство прошлому, воспринимает раскрывающийся перед ним необозримый простор незапятнанного грядущего.
Но она же несёт жестокую расплату тому, кто пытается «узаконить» грядущее, втиснуть его в какие-то затверженные бескомпромиссные схемы…

Накануне смерти Говэн думал о будущем: «Я хочу, чтобы всё в человеке стало символом цивилизации: для ума я хочу свободы, для сердца – равенства, для души – братства…»
Мысль образная и глубокая: мерилом цивилизации и прогресса является сам человек!

Выразительны «несказанно прекрасная и возвышенная» улыбка – на пороге казни – Говэна и «бледность и холодность»,- накануне самоубийства – Симурдэна…
«Девяносто третий год» — это не оправдание революционного разрушения ради революционного созидания, ведь нельзя оторвать одно от другого, и разрушение и созидание совершаются одновременно, одновременно падают и возвышаются людские души.
Но у Гюго явствует и другое: революция – испытание, горнило опаляющее закосневшие в своём большинстве души людей, но вместе с тем и перековывающее, переплавляющее их иначе.
И действие его происходит не по чьей-то злой или доброй воле, а объективно, неотвратимо.

«Революция есть дело Неведомого.
Можете называть это деяние хорошим или дурным, в зависимости от того, уповаете ли вы на грядущее или обращаетесь к прошлому, но не отторгайте её от её творца, на первый взгляд может показаться, что революция – совместное творение великих событий и великих умов, на деле же она лишь равнодействующая событий…
…Демулен, Дантон, Марат, Грегуар и Робеспьер – лишь писцы Истории. Могущественный и зловещий сочинитель этих великих страниц имеет имя, и имя это бог, а личина его Рок.
Робеспьер верил в бога, что и не удивительно…
То, чему положено свершиться,- свершится, то что должно разразиться,- разразится.
Но извечная ясность не страшится таких ураганов.
Над революциями, как звёздное небо над грозами, сияют Истина и Справедливость.»

2. Девяносто третий год

В октябре 1917 года (по старому стилю) в Петрограде сигнальным выстрелом крейсера «Аврора» началась Великая социалистическая революция в России, провозгласившая Советскую власть (Аврора – в древнеримской мифологии богиня утренней зари …).
Лозунги Октябрьской революции выражали насущные потребности того времени: землю крестьянам, фабрики рабочим, мир народам!
Но помимо непосредственного разрешения злободневных вопросов настоящего, эта революция несла в себе колоссальный заряд, огромный потенциал будущего, потому, что не формально, а по существу, открывала величайшие возможности для осуществления ещё одного великого лозунга, многовекового человеческого стремления – к Свободе, Равенству и Братству.
Этот «новый шаг вперёд, ещё более важный, чем тот, который отделял Французскую революцию от старого режима» (Ромен Роллан), придавал огромное значение Октябрю 1917 –го , его победе или поражению, в человеческой истории.

В октябре 1993 года (по новому стилю) в Москве по приказу президента Ельцина из орудий танков был расстрелян Верховный Совет России, что означало ликвидацию Советской власти и советской конституции (Напрашивается «мистическая параллель» с мифологическим Троянским конём, который троянцы внесли внутрь своей крепости. В августе 1991 года танки привели в Москву советские экипажи, не зная какими будут последствия этого для советского государства… «Данайцами» стала разложившаяся партийная и советская бюрократия. И те, кто в 1991 г. выступили «за», и те, кто оказались против Советской власти, свершили одно «общее дело»…).
Лозунги новой власти в России можно выразить одним словом:
обогащайтесь!

И какой же «новый путь» обогащения открывали новые власти?
Раздел государственной, общенародной собственности! Понятно, что если при этом избранные одни — становились сказочно богатыми, то только потому, что происходило обеднение множества других людей (текущее и потенциальное), таким образом, «новый путь» — это «затаптывание в грязь» «Равенства и Братства», да и Свободы тоже…

Говорят — «реформаторы» ничего значительного не создали за 20 лет своего правления, а лишь выжимали доходы из доставшегося им колоссального советского наследства. Образовался зияющий провал в отечественном самолётостроении, в электронике и прочих высокотехнологичных направлениях?
Но зато вместо отсталых советских электронно-вычислительных машин создана грандиозная информационно-потребительная машина, в результате чего в глазах обывателя померкла всяческая привлекательность создания отечественной электроники или гражданской авиации: зачем, если всё это можно купить на рынке?

Потребность высокотехнологичного развития в массовом сознании (а следовательно, и в государственном суверенитете) низведена на уровень не превышающий потребительских бытовых запросов обывателя, и уже не является источником реализации последних.

Ознакомьтесь так же:  Приказ о запрете продажи табачных изделий

Как известно, советская допотопная идеологическая машина во главу угла ставила удовлетворение всесторонних потребностей советских людей (что отчасти стимулировало потребительное отношение к жизни…), власть отчитывалась перед народом по количеству произведённых молока, мяса, телевизоров, самолётов, количеством открытых школ, библиотек, детсадов и т.д.
Нынешняя информационно-потребительная машина не просто удовлетворяет естественные насущные потребности людей, она их ещё и формирует, причём, зачастую, не вполне естественные…

Советская идеология опиралась на опыт прошлого, считая закономерным поступательное развитие истории (феодализм – капитализм – социализм).
Господствующая сегодня идеология советское прошлое считает тупиковым развитием, каким-то утопическим экспериментом.
Что же выходит, что прогрессирующее теперь потребительство отвело людей от гибельной пропасти советской истории?
Но та «пропасть» образовалась не сама по себе, а на тогдашнем разломе цивилизации, нынешнее же самозабвенное поглощение благ грозит ещё большим разломом.
Во первых, потому, что эти «блага» во многом являются иллюзорными, не являющиеся «плодами расцвета» цивилизации, во вторых, многие действительные социальные блага явились не просто так – из рога капиталистического изобилия, а благодаря влиянию той «тёмной бездны» как преодоления тогдашнего облома.
В отсутствии же социалистической альтернативы капитализму нет надобности и в расширенном воспроизводстве социальных благ.

Тем, кто на вершине сегодняшней потребительной пирамиды, не нужны никакие прогрессивные общественные переустройства, прогрессивно, в их понимании, прежде всего то, что наверху находятся именно они, а не другие.
Поэтому искажается и всячески демонизируется понятие революции.
Революция коренной переворот в общественной жизни, но суть понятия, его рациональное зерно, в ином: революция – выход на иной, более значимый для человечества, уровень развития.
В это рациональное зерно и метят погрязшие в эгоизме и стяжательстве «эффективные собственники» (и их прислужники) новой России.
Вопрос о революционной сущности особо значимых переворотов в человеческой истории вовсе не ставится, вместо этого усердно живописуются негативные стороны:
«кровь и насилие», «брат на брата» и т. д.
Можно подумать многовековая история эволюционного развития человечества не содержит проявлений большего насилия, большей крови!

Революция – духовное озарение человечества, стремление разорвать инфернальную цепь насилия, сотворённую несправедливостью в жизни, она выдвигает великие лозунги: Свобода! Равенство и Братство!
И как это не парадоксально звучит, но «революционное кровопролитие» и насилие – это скорее результат не революции, а её неприятия, отвержения революционного Братства.
Революции не нужна омрачающая грядущее кровь, она никак не вяжется с небратоубийственным свободным будущим , кровь и насилие – это неразрывная цепь, связующая с мраком прошлого.
Революция – вспышка света, после которой история ускоряется в движении вперёд, а при угасании освещающего грядущее революционного заряда,- начинает пятиться назад.

Когда в начале новой эры были провозглашены великие заповеди Иисуса Христа (не убий, возлюби ближнего своего, как самого себя, истина дарует вам свободу…), христиане подвергались репрессиям и гонениям , — это была духовная революция христианства.
В первой половине двадцатого столетия человечество было втянуто в самые кровопролитные в истории войны.
Эти войны в Европе не были религиозными, но, тем не менее, в них участвовали миллионы верующих, преобладающей религией которых было христианство. Поэтому в духовном отношении это было братоубийственное самоистребление.

Такому чудовищному кровопролитию не препятствовала христианская церковь, занимающаяся духовной поддержкой и духовным «укреплением» враждующих сторон.
Но разве церковные молебны «о победе своего оружия» (христиан над христианами!) являлись логичным выражением первоначальной революционной сущности христианства, великих божественных заповедей?
А не их умалением и забвением?
Имевшие место братания солдат на фронте, Первой мировой войны, инициировались снизу, но, разумеется, не со стороны командования или церкви.

На протяжении столетий, не только в войнах, но и в периоды своего «стабильного» развития человечество, в условиях неравенства и подавления свободы одних людей ради свободы и благоденствия других, последовательно реализовывало на практике античеловеческую формулу: «брат на брата».
И что же – этот ярлык братоубийства большинство церковников и власть имущие – навешивают на краткие периоды революционных войн (мгновения истории), революционные мгновения противопоставляющие несвободное кровавое прошлое и свободное небратоубийственное будущее!

Революция разрушала религиозные храмы? Большевики «сатанисты»?
Но мистические мотивы действий светских властей (к тому же, атеистических ) столь же нелепы, как и политические выпады со стороны церкви.
Служение дьяволу и коммунистической идее предполагает совершенно разное общественное сознание и мировоззрение.
Точно также нелепо противопоставлять (или, напротив, соединять) коммунистические идеалы и служение Богу. Эти несовпадающие поверхности человеческого бытия нельзя идентифицировать (если они и соприкасаются в какой-то точке, то эта точка человеческая личность (личности), а не коллективные действия…), как нельзя идентифицировать служение царю и служение Богу, каким бы помазанником не называло земного властителя церковь.
Божественный храм не просто физическое здание, а прежде всего его высшая мистическая сущность, может быть разрушен (даже, когда в целости и убранстве блистают позолотой его стены), если в нём «всё меньше места ангелам», а не от того, что «накинулись бесы».

Антиреволюционная реставрация не может воскресить «лучшее» старое на революционных обломках «худшего» нового.
Поскольку суть революционного не в репрессиях и ГУЛАГах (которых предостаточно было в прошлом), а в стремлении к Справедливости, то контрреволюционный откат неизбежно вызывает процессы гниения и деградации в обществе, в морали и экономике, когда «на смену солдатам с босыми ногами, покрытыми кровью, грязью и пылью» приходят «красотки с голыми ножками, украшенными бриллиантами», «одновременно с распутством» возвращается «бесчестье: наверху… поставщики, а внизу – мелкие воришки.» (В. Гюго «Девянсто третий год»).
Дореволюционные тираны становятся святомучениками, а революционные мученики – тиранами.

Ведь тирания крепко накрепко укоренилась в головах людей и, подчас, это «клинический факт» извращённого сознания, а не объективное положение вещей окружающей действительности.
Например, если сравнить отношение к детям двух «тиранов-мучеников» Николая Второго и Феликса Дзержинского, то последний самодержец был любящим семьянином (многодетная по нашим меркам семья), правда все «прочие дети» монарха едва ли были благополучными (высокая смертность, подавляющая безграмотность, угнетающий малолетний труд и т. д.).
Что же касается проведшего в царских застенках 11 лет, потерявшего в них здоровье, Дзержинского, то едва ли он уделял много времени единственному своему сыну, но немало успел сделать необходимого «всем прочим» советским детям.

Революции устремляются в будущее – это их двигатель, который поначалу работает с определённым ущербом – благополучию настоящего.
Контрреволюции питаются благоденствием настоящего … на обломках будущего…
В экономической сфере это проявляется особенно отчётливо: после девяносто третьего года примеры хищнического разграбления России (ради сиюминутной выгоды) сыплются на головы её граждан, «как из рога изобилия».

Вот два первых попавшихся примера, взятые с газетных полос: «воронежский никель» и «укрупнение» «Роснефти».
«Воронежский никель» для меня, воронежского жителя, звучит примерно так же, что и «бананы Якутии».
Ведь ещё относительно недавно, Воронежская область выделялась своими чернозёмами и высокотехнологичной промышленностью (самолётостроение, радиоэлектроника и т.д.). Превращение Воронежа интеллектуального, хлеборобного, в Воронеж сырьевой – это умопомрачительная «инновация» правительства.
Никель, который планируют добывать, находится в заповедных землях Прихопёрья — жемчужины Черноземья.
В советское время (когда никель действительно был нужен для страны, а не на продажу) председатель Совета министров Алесей Косыгин сказал знаменательную фразу о воронежских месторождениях: «Забудьте о том, что у вас они есть».
Нынешние власти, судя по всему, не особенно волнует здоровье граждан России, им не нужны никакие «жемчужины», которые нельзя продать или вывезти, их цель – выгода.

Каковы результаты этой политики, даже в краткосрочной перспективе, показывает следующий пример.
В большинстве СМИ покупка «Роснефтью» акций ТНК-ВР подаётся как своего рода достижение: «Роснефть» выйдет на 2 место среди нефтедобывающих компаний мира!
Но, спрашивается, о добыче какой нефти идёт речь? Быть может о зарубежной нефти, и эта сделка существенно потеснит британский нефтяной гигант ВР, которому принадлежит половина акций продаваемой компании?
Увы! Речь идёт о тюменской нефти, ранее добываемой всё той же «Роснефтью», выделением из которой в 1995 г. была создана ТНК.
В 1997-1999г. , в результате приватизации ТНК, государством было получено аж 900 млн. долл.! Покупка же ТНК-ВР обойдётся «Роснефти» в 54-56 млрд. долл.
К этой сумме следует приплюсовать убытки в результате упущенной выгоды (добычи российской нефти частными компаниями) – свыше 50 млрд. долл.
Итого, «игры в приватизацию» с тюменской нефтью, нанесли урон государству за последние 17 лет, в общей сложности, свыше 100 млрд. долл.!
Российская власть потворствует международному хищничеству, выталкивает на его арену Россию. Если не международное «равенство и братство», то международное хищничество.

Свобода – очень простое и, вместе с тем, очень сложное понятие.
Простое потому, что предполагает определённое ощущение, каждый может сказать чувствует ли он себя свободным или нет.
Очень сложное, ибо человек живёт в обществе и едва ли может быть свободен вопреки социуму.
Свобода индивидуума, таким образом, формируется из возможностей, которые создаёт то или иное общественное устройство для его развития, а также из осознания им ценности этих возможностей и согласования своих интересов и потребностей с потребностями социума, интересами и потребностями других людей.

Все существующие государственные устройства основаны на неравенстве и противоборстве социальных интересов, следовательно носителями подлинной человеческой свободы (для всех и каждого) они не являются.
«Равенство и Братство» — это единственно возможный путь к Свободе, вытекающий из Справедливости общественного устройства и нравственного совершенствования людей.
Девяносто третий год в России – это расправа не только и не столько с советской экономикой, сколько с уникальной, имеющей огромный потенциал развития, советской культурой и духовностью.
Ведь если отбросить всё старое привнесённое, уродующее революционное новое, то понимаешь, что суть советского – это не бессменные политбюро, дефицит товаров или услуг, а ликбезы – бесплатное образование – бесплатное здравоохранение … — сотрудничество и взаимопомощь – братство и человечность – принцип равенства…

Несмотря на то, что «не о всём можно было говорить», в СССР было гораздо больше Правды, нежели сегодня, потому, что Правда – ответственное слово, которое имеет свой вес и высокую цену, а не бесполезная, безответственная говорильня.
Принцип неравенства приводит к сказочному богатству одних людей и к бедности и нищете других, на всё это работает «новая культура» — индустрия иллюзий и лжи.

Чтобы «почувствовать разницу» между советской и постсоветской культурой, достаточно внимательнее присмотреться к советским кинофильмам.
В советском киноискусстве (а также литературе, живописи и т.д…) гораздо больше неподдельного оптимизма, добра и сострадания.
Чтобы создавать такие вещи, нужно ощущать всё это в жизни, никакой изощрённой пропагандой объяснить советские шедевры искусства невозможно, потому что «одёжа пропаганды» всегда выделяется своей неорганичностью в художественном творчестве, как, например, из множества нынешних «выдающихся» творений искусства торчат «лохмотья» антисоветчины.

Советская цивилизация, отставая от Запада по уровню развития производительных сил, имела одно неоспоримое превосходство – это превосходство духовное.
К сожалению, это не было в полной мере оценено и реализовано советскими людьми, потому, что не набрало свою «критическую массу», когда «память сердца» или рассудка выливается в стремление к самосохранению, в «энергию разума».

Ознакомьтесь так же:  Пособие от 1.5 до 3 лет в красноярском крае

Мир втягивается в череду катастроф, кризисов, фатальных конфликтов. Россию ожидают тяжелейшие испытания.
Насколько успешно человечество сможет противостоять природным катаклизмам, нарастающим социальным противоречиям, в огромной мере зависит от разрешения давних противоречий в самосознании и мироощущении самого человечества:
с одной стороны, реализация преимуществ одних людей над другими (принципы свободы, неравенства, национального, классового превосходства…);
с другой, — стремление к равноправию и единению (принципы Свободы, Равенства и Братства)…
То, что великий лозунг французской революции не оторванное от жизни «торжество фантазии», не прекраснодушие и желание несбыточного, а нечто выражающее суть, остриё проблемы в существовании человечества, свидетельствует сама история: революционный девяносто третий год во Франции и, спустя два столетия, контрреволюционный девяносто третий год в России…

Слова Симурдэна о том годе во Франции, с точностью до наоборот, подходят к России:
«Девяносто третий год — это взаимопонимание Европы и Москвы и война Москвы против России».
«Война Москвы» — экономическая, политическая и духовная, не обошлось и без кровопролития.
Каких «новых» героев своего времени востребует будущее: говэнов или лантенаков, корчагиных или цветаевых? Вопрос не праздный.
В любом случае, грядущее накатывается не на могучую супердержаву СССР, а на раздираемую противоречиями, ослабленную Россию, обречённую на страдания и лишения отступничеством, предательством и малодушием в недалёком прошлом, вынужденную расплачиваться за контрреволюцию и реставрацию,- за девяносто третий год.

Беспощадный критик

Каждая идеология разработала и пыталась реализовать собственную концепцию свободы, равенства и братства. Постклассические идеологии (национализм, феминизм, экологизм и анархизм) возникали в данном смысловом контексте. Идеал братства воплощался в разных формах. Либерализм предлагает доктрину свободного и равного гражданства. Консерватизм — концепцию общего этнического (национального) происхождения и культурной идентичности индивидов. Марксизм и социализм настаивают на классовой солидарности трудящихся. Феминизм подчеркивает значение тендерной принадлежности. Экологизм пытается растворить человека в растительном и животном мире. Во всех случаях братство определяется косвенно или вообще не является предметом специального исследования.

После кровавого опыта мировых войн и революций XX в. идея братства потеряла популярность. Д. Ролз отвергает эмоциональные основы братства: «Иногда считается, что идеал братства включает чувства, которые нереалистично ожидать от членов более широкого общества. И это наверняка еще одна причина для относительного невнимания к этой концепции в демократической теории. Многие чувствуют, что ей нет подходящего места в политических делах»214. При интерпретации понятий свободы и равенства он затрагивает братство попутно и сводит его к различию: «По сравнению со свободой и равенством идея братства занимает меньшее место в демократической теории. Братство представляет определенное равенство социальной оценки, проявляющейся в различных публичных условностях при отсутствии почтения и раболепства. Принцип различия соответствует естественному значению братства: а именно идее нежелания иметь большие преимущества, если это не направлено на выгоды других, менее хорошо устроенных. Принцип различия выражает с точки зрения социальной справедливости его (братства. — В. М.) фундаментальное значение»215.

В отечественной социально-философской и политологической литературе нет детального описания и обоснования идеала братства216. Это относится к советскому периоду, когда ленинско-ста-линская версия марксизма была официальной государственной идеологией, и к нынешней России, когда политические глупцы пытаются создать новую государственную идеологию. Не является ли такая ситуация симптомом смерти идеала братства? Или же он оказался податлив на манипуляцию со стороны расистских, фашистских и тоталитарных режимов, которые господствовали в большинстве стран мира на протяжении всего XX в.? Не зря ведь отец народов лишь в крутую минуту назал своих подданных «братьями и сестрами». Большинство современных политических мыслителей и философов ничего не говорят о братстве как социальном состоянии и идеале. Или упоминают о нем как производном от свободы и равенства (либеральная традиция), этнических и национальных связей (консервативная и националистическая традиция), классовой принадлежности (марксизм и социализм).

Между тем в политической философии 1980-1990-е гг. сложился коммунитаризм — особая школа социальной и политической мысли. Его главные представители — М. Сандел, М. Уолцер, А. Ма-кинтайр и Ч. Тейлор. Они опубликовали ряд капитальных исследований, которые обсуждаются в международном научном сообществе. В России книги этих авторов только входят в научный оборот вне контекста порожденных ими дискуссий. Между тем коммунитаризм становится влиятельной политической идеологией. Суть коммунитаризма — обоснование братства как социального состояния и идеала. На пути к его воплощению коммунитаристы ставят и решают три проблемы: тотальная критика современного индустриального общества и его институтов в капиталистическом и социалистическом воплощении; отбрасывание классических политических идеологий, поскольку каждая из них внутренне противоречива и породила множество непредвиденных следствий на практике; обоснование идеала братства. Первые две проблемы я рассматривал ранее217. Здесь упомяну только главные выводы.

Наличные экономические, юридические, властно-управленческие и политические институты и классические идеологии не в состоянии решить острые проблемы современного общества. Теоретики коммунитаризма ставят задачу создания основ братского общества. Эта задача кажется курьезной. Особенно с учетом того, что идеал братства входил в число свойств коммунизма, который КПСС собиралась построить к 1980 г. в СССР. Крах этого проекта привел к тому, что нынешние социалисты отвергают братство или квалифицируют его как модификацию либерального общества. Либералы считают гражданские и политические права основанием принадлежности к братскому обществу. Социалисты делают акцент на социальное права и вводят понятие социального гражданства. В обоих случаях братство считается функцией свободы и равенства без самостоятельной ценности. Коммунитарис-ты полагают братство самостоятельным феноменом, не тождественным обществу свободных и равных индивидов, и отвергают идею прав человека, составной частью которых являются свобода и равенство. Они убеждены, что социальная и политическая теория должны выявить и описать социальные связи, которые не сводятся к потребительским, менеджерским, социально-реформаторским и терапевтическим отношениям. Для этого надо модифицировать традиционные принципы социального устройства. Как это сделать? Коммунитаризм сформулировал несколько ответов: братство устраняет необходимость принципа справедливости; согласуется со справедливостью при ее модификации; является источником принципа справедливости; должно играть большую роль в содержании принципа справедливости. Рассмотрим аргументы в пользу каждого ответа.

Образ жизни. Либералы считают главным социальным благом справедливость. Коммунитаристы с этим не согласны. Справедливость — это второстепенное средство устранения недостатков социального бытия. Человек нуждается в справедливости только тогда, когда лишен свойств благожелательности и солидарности с другими людьми: «Если бы индивиды спонтанно реагировали на потребности других индивидов, руководствуясь при этом любовью и общими целями, у них не возникла бы потребность бороться за свои права. Интенсивная забота о справедливости отражает регресс, а не прогресс социальной морали. Например, семья как социальный институт не нуждается в справедливости. Акцент на роль справедливости в семье уменьшает чувство любви и способствует эскалации конфликтов»218.

Коммунитаристы разрабатывают проблему пределов справедливости, приоритет в постановке которой принадлежит марксизму и феминизму. В этих идеологиях показано, что концентрация на справедливости связана с борьбой индивидов за свои права в мире противоположных интересов. Справедливость смягчает наличные, но одновременно порождает новые конфликты, неразрешимые при режиме всеобщей манипуляции. Справедливость — средство, которое люди вынуждены использовать за неимением лучшего, и барьер на пути к братству.

Таков первый ответ коммунитаристов на вопрос о модификации традиционных принципов социального устройства. Братство и справедливость образуют дихотомию, которая порождает ряд производных вопросов: действительно ли справедливость устраняет любовь и солидарность? если человек отказывается от своих прав ради помощи другим людям, можно ли справедливость рассматривать как запрет на такую помощь? не является ли она разновидностью произвола, исключающего добрую волю? Для ответа на эти вопросы требуется детальный разбор всех систем религиозной и светской этики, каждая из которых дает свой вариант ответа. Каждый ответ надо рассматривать в контексте мета-этического анализа оснований любого морального суждения. Эта задача выходит за рамки книги. Отметим только, что для доказательства положения Братство устраняет потребность принципа справедливости требуется эмпирическое исследование на тему: свободно ли братство от отношений господства и подчинения, отрицательно оцениваемых большинством идеологий (за исключением консерватизма и связанных с ним форм политической мысли)? В коммунитаризме таких исследований нет.

Некоторые Коммунитаристы пытаются согласовать братство и модифицированную справедливость. Справедливость — это исторический и внутренний критерий критики образа жизни любого общества. Либералы полагают справедливость нормой жизни любого общества и не интересуются конфликтами справедливости с социальными институтами и представлениями. Теория справедливости позволяет поставить под сомнение любую религиозно-мировоззренческую и политическую систему: «В конечном счете существует один-единственный метод, благодаря которому политическая теория может внести определенный вклад в способ осуществления власти. Люди обладают множеством рефлексов, которые постоянно заставляют их топтаться в рамках автохтонной культуры. Вопреки данным рефлексам политическая теория стремится сформулировать общие интеллектуальные основы, позволяющие определять действительность и показывать мнимость традиционных делений и различий. В этом смысле справедливость — не зеркало, а беспощадный критик людей и институтов»219.

Другие коммунистаристы полагают, что универсальная теория справедливости ^дет в тупик. Люди не могут выпрыгнуть за рамки собственной истории и культуры, которые воплощены в конкретных состояниях общества. Единственный метод познания справедливости — изучение способа понимания ценности социальных благ в каждом отдельном обществе: «Общество устроено справедливо, если оно действует в соответствии с убеждениями его членов. Эти убеждения воплощаются в специфических практиках и институтах. Поэтому открытие принципов справедливости есть результат интерпретации культуры, а не философской аргументации»220.

В европейском обществе и культуре сформировалась концепция и политический лозунг сложного равенства — такой системы распределения благ, в которой люди не стремятся реализовать равный доступ ко всем благам. Их больше интересует система гарантий против неравенства. Например, материальное неравенство должно компенсироваться равенством доступа к здравоохранению, власти и культуре. Однако «другие общества не согласны с таким пониманием справедливости. В некоторых (особенно кастовых) обществах справедливость означает беспредельное неравенство в доступе к правам и благам»221. Стало быть, коммунита-ристы предлагают очередной вариант культурного релятивизма. Дискуссия на эту тему длится более ста лет, а ее разбор не входит в задачу книги. Отмечу лишь два противоречия коммунитаристской дефиниции справедливости как общего социального блага.

1. Коммунитаристская дефиниция противоречит одному из фундаментальных убеждений нашей цивилизации. Согласно М. Уолзеру, рабство есть зло, поскольку общество его не одобряет. Но большинство людей иначе строит причинно-следственную связь: рабство не одобряется, поскольку считается злом. Зло рабства — основание, а не продукт общего убеждения. То же самое можно сказать о господстве и подчинении.

2. Не существует таких убеждений в отношении понятия справедливости, с которыми согласны все члены общества. Надо учитывать не только мнение богатых и их религиозных и светских подпевал, но и взгляды бедных и слабых людей. Понятия данных групп о справедливости кардинально различаются. Следовательно, эти представления надо анализировать в свете конфликтной концепции справедливости. Критическая рефлексия в отношении конфликта справедливости и несправедливости — важная предпосылка

создания менее локальных представлений о справедливости.

Теперь рассмотрим братство как источник принципа справедливости. Либералы исходят из понятий прав человека и свободы индивида. То и другое возможно только в обществе. И потому общее благо не менее важно, нежели индивидуальное. Коммуни-таристы отбрасывают либеральную политику прав в пользу политики общего блага. Либеральное общество ограничивает свободу индивида, требуя уважения к свободе и равенству других индивидов. Либеральное государство ограничивает действия, нарушающие свободу и равный доступ к благам. В этом случае возникает проблема справедливого распределения. Ее невозможно ставить и решать без идеи общего блага. Например, рост налогов обычно мотивируется необходимостью здравоохранения, образования, экологической защиты, заботы об инвалидах и престарелых. Само принятие решения об этом включает указанную идею.

Ознакомьтесь так же:  Приказ 81 метрология

Но либералы убеждены, что государство должно соблюдать нейтральность в отношении разных образов жизни (концепций блага), предотвращать господство одного из них и справедливо относиться ко всем образам жизни: «Причем не в смысле бытия установленной публичной меры внутренней ценности данного образа жизни, с учетом которой равноправны все индивидуальные концепции.

Суть дела в том, что они вообще не оцениваются с публичной точки зрения»222. Иначе говоря, нейтральность государства — это невмешательство в оценку разных концепций блага.

Коммунитаристы считают общее благо объективным состоянием вещей, которое определяет образ жизни общества. На его основании возникает публичная оценка разных концепций блага. Индивидуальный выбор зависит от степени участия каждого индивида в создании и одобрении общего блага. Поэтому государство не может быть нейтральным. Оно способствует выработке таких концепций индивидуального блага, которые соответствуют образу жизни данного общества, и препятствует концепциям, которые его нарушают. Образ жизни есть источник братства и не зависит от справедливости. Коммунитаристы отвергают автономию индивида и нейтральность государства, полагая либеральную концепцию индивида (выбирающего и оценивающего разные кон-. цепции блага) упрощенной. Индивиды не могут дистанцироваться от социальных ролей и связей: «Некоторые социальные роли и социальные связи предшествуют жизни индивида. Поэтому личность не является первичной, а конституируется целями. Идентичность определяется целями, в отношении которых у нас нет выбора. Мы их открываем в себе, поскольку погружены в определенный социальный контекст. Решение относительно образа жизни заключается не в выборе, а в понимании ролей, в которых мы укоренены до нашего рождения. Политика общего блага выражает указанные конституирующие цели и обеспечивает нас познанием общего блага, которое невозможно постичь в одиночестве»223. Поэтому общее благо — источник принципа справедливости и характеристика братства.

Для модификации традиционных принципов социального устройства надо изменить пределы справедливости, учитывать ее конкретно-исторические формы, переосмыслить отношение между правами индивида и общим благом и понимать личность как погруженную в социальный контекст. Эти параметры образуют образ жизни, в котором реализовано братство. Проблема сводится к мере погружения людей в конкретные социальные роли. С одной стороны, их выполнение необходимо для поддержки социального бытия. С другой стороны, выбор данных ролей обеспечивает режим всеобщей манипуляции, против которого выступают коммунитаристы. Дело в том, что с выполнением данных ролей связаны наиболее глубокие убеждения людей об индивидуальном и общем благе.

Например, советская власть более семидесяти лет боролась с пережитками капитализма в поведении и сознании людей. Теперь они превращены в официальную политику России с добавлением пережитков советской власти. История феминистского движения показывает, что люди могут отбрасывать даже глубоко укорененные половые, семейные и экономические роли, переоценивать поставленные цели и связи, членами которых они являются. В этом смысле каждый индивид погружен в данную социальную практику.

Однако согласие/отрицание данной практики зависит от бескомпромиссной последовательности индивида в постановке и решении вопроса о ее ценности. Изменить общество целиком еще никому не удалось, но попытки изменения способствовали генезису новых видов братства. Братство по крови было ограничено братством по вере; последнее способствовало появлению братства по профессии; на его основе возникло братство по классу, которое не отменило братство по образу жизни. В настоящее время эти виды братства конкурируют и устанавливают социальный контекст деятельности индивидов. Право самостоятельного решения предполагает способность человека ставить вопрос: «Обязан ли я хранить верность унаследованным социальным ролям и видам братства?» Мера ответственности каждого человека определяется его последовательностью в отстаивании собственного

Социальный контекст. Консерватизм, марксизм и социализм выражают первичное несогласие с либеральной идеей самостоятельности индивидов. Коммунитаризм заимствует эту установку, критикуя либералов за невнимание к социальным условиям культивирования самостоятельности индивидов. Большинство либеральных теорий базируется на атомизме, согласно которому индивиды не нуждаются в социальном контексте для реализации способности к самоопределению. Коммунитаризм сформулировал противоположный тезис: индивиды обретают самостоятельность только в определенной социальной среде, а способность оценки концепций блага (без которой невозможно братство) развивается только в определенном обществе. Политика общего блага способствует воспроизводству общества, ориентированного на поддержку самостоятельности индивидов. Братство недостижимо, если: общество не способствует культурным различиям, которые обеспечивают осмысленный выбор образов жизни; нет публичного форума оценки и выбора образов жизни; отсутствует политическая легитимность, отбрасывающая манипуляцию в сфере экономики, власти и идеологии; национализм становится значимой экономической, политической и идеологической ориентацией. Каждая из этих тем изучается коммунитаризмом. Я опишу только основные результаты.

Различие культур — результат свободного выбора образа жизни, источником которого является культура в целом. Либеральный нейтралитет в отношении ценностей не обеспечивает богатство и разнородность культуры. Либералы полагают, что государство не должно вмешиваться в рынок культуры и образов , жизни. Культурный рын«к должен быть предоставлен самому себе.

Коммунитаристы отвергают такую политику, поскольку она уничтожает культурный плюрализм. Опыт развитых стран показал, что результат осуществления такой политики — господство серой и однообразной массовой культуры. Тем самым либеральная нейтральность есть миф.

Либералы утверждают, что ассортимент достойных образов жизни сохраняется на культурном рынке без помощи государства. Индивиды сами разберутся и сделают выбор достойных образов жизни. Поэтому проблему надо решать экономическими методами: «Государство должно активно охранять разнородность культуры, но для этого оно не обязано отказываться от нейтральности. Например, государство гарантирует адекватный выбор, предоставляя налоговые льготы лицам, которые в соответствии с собственными идеалами способствуют развитию культуры. Государство обеспечивает возможность выбора образов жизни, но их оценка происходит вне государства и выражается в индивидуальных решениях»224.

Коммунитаристы предлагают другое решение: оценка блага есть вопрос политический; государство вмешивается в культуру для обеспечения возможности выбора и поддержки определенного образа жизни. Спор смещается к способам оценки множества индивидуальных выборов. Либералы оставляют такую оценку культурному рынку. Коммунитаристы считают культурную разнородность образов жизни предметом политической дискуссии и государственной деятельности. С этим спором связана идея публичного форума для оценки индивидуальных образов жизни. Либералы считают культурный рынок более подходящим для оценки образов жизни, нежели государство. Самостоятельность индивидов тождественна переносу суждений о природе блага из политической в приватную сферу. Коммунитаристы считают такой ход мысли атомистическим. На деле индивиды не могут обойтись без коллективного опыта и обмена мнениями: «Если единичные суждения о благе отделить от коллективных размышлений, они окажутся предметом субъективного и произвольного каприза. Именно это и получилось у большинства американцев под влиянием либерального индивидуализма»225. Коммунитаристская политика общего блага базируется на иной посылке: «Люди существуют в условиях общего опыта и языка — единственного в своем роде контекста, в котором индивид и общество открывают и проверяют собственные ценности. Это осуществляется с помощью политических действий, таких как дискуссия, критика, пример и соперничество»226. Короче говоря, представления о благе предполагают совместный поиск. А государство превращается в форум, на котором обсуждаются его результаты. Индивиды не могут заниматься таким поиском в одиночку.

Существенный недостаток позиции коммунитаристов — отсутствие строгого различия между коллективным и политическим действием. Конечно, участие в общем опыте и языке дает возможность индивиду принимать решения о достойной жизни. Но почему организация участия доверяется государству, а не свободному объединению индивидов? Либеральное общество гарантирует свободу слова, союзов и объединений, а социализм заимствует эти ценности у либерализма. Ленинско-сталинский марксизм привел к полному контролю государства над социальной жизнью. А негативный пример подтверждает давно известную истину: совместный поиск в науке, искусстве и политике (разработка целей и проектов) должен обеспечиваться только внегосударственными структурами. Речь идет о социальных связях в группах коллег, семьи, художественных и научных обществ, профсоюзов, средств массовой информации и т. п.

Отметим также пункт сходства взглядов критического марксизма и коммунитаризма: радикальная критика либеральной нейтральности. В частности, Ю. Хабермас квалифицирует оценку образов жизни как политический вопрос: «Необходимость политических дискуссий определяется тем, что без них люди склонны одобрять наличные виды практики и увековечивать ложные потребности, связанные с ними. Человеческое понимание блага может освободиться от лжи при условии, что существующие образы жизни станут предметами дискурсивного формирования воли. Либерализм не дает тщательного анализа и оценки существующей практики и потому не замечает, что отбрасывание ложных потребностей соответствует человеческим интересам»227.

Оценка концепций блага не должна осуществляться с помощью государства, поскольку оно вырабатывает механизмы тотальной манипуляции. Реальная проблема состоит в создании социальных групп, , свободных от государства. Они и могут составить публичный форум для выработки «дискурсивного формирования воли» (по выражению Хабермаса). Деятельность такого форума невозможна без интерпретации действительных и мнимых человеческих потребностей.

Короче говоря, классический либерализм подчеркивает значение социальных, а не политических процессов. Любые государственные структуры не заслуживают доверия. Только внегосудар-ственные структуры позволяют людям выражать личные вкусы и убеждения и способствуют развитию культуры. В марксизме проблема соотношения экономики и политики порождает неразрешимые конфликты. Ленинско-сталинская и подобные ей версии марксизма отличаются верой в творческую мощь политики. Современный социализм колеблятся между оптимистическим и пессимистическим отношением к политике. Те же тенденции выражает коммунитаризм. В любом случае возникает дилемма: критики либерализма не могут убедительно обосновать веру в политику, а либералы не могут доказать необходимость веры в негосударственные структуры.

Не исключено, что мы имеем дело с более чем столетним диалогом глухих, каждый из которых не желает усвоить взгляды оппонента. Либералы давно подчеркивают различие государства и общества. Коммунитаристы в критической части своей концепции подвергают тотальной критике экономику, политику и идеологию, но при обосновании идеала братства не могут преодолеть иллюзию о политической природе всех социальных феноменов. А поскольку государство было и остается аппаратом насилия, в обозримом будущем оно не станет форумом творческого поиска в любой сфере деятельности, включая дискуссии об образе жизни.

С другой стороны, коммунитаристы правы в том, что создание разнородной и толерантной культуры было и остается острой социальной проблемой. Само существование такой культуры далеко не очевидно. Либералы не замечают отношений господства и подчинения, пронизывающих институты производства культуры. Современное государство не является нейтральным, поскольку оно отрицает культурные предпосылки самостоятельности индивидов. Это государство не смогло даже выработать у индивидов постоянный и глубокий интерес к общим социальным делам, а только усилило пустые надежды на экономику, политику и идеологию.

Видимо, для решения спора либералов с коммунитаристами требуется сравнительный анализ множества возможностей и угроз, создаваемых обществом и государством. Без такого анализа дискуссия о братстве остается бесплодной. Дебаты между атомистическим и социетальным подходом к решению социальных проблем могут длиться бесконечно. Спор не сводится к обсуждению необходимости социальных практик и структур. Должно ли государство вмешиваться в их оценку и защиту? Для ответа требуется анализ истории и современного состояния всех существующих государств. Но любой ответ неизбежно будет эмпирическим, а не теоретическим. Нужна систематизация эмпирических данных о том, в какой степени и почему конкретные виды социальной практики не могут существовать без поддержки государства и потому ограничивают индивидуальную свободу.